eyed off

Давайте, что ли, поговорим про питчинг. Русского слова, увы, нет (“заявка” не годится). Мне почти каждый день присылают идеи для статей. Что прекрасно. Но средняя идея звучит примерно так: “Я люблю и знаю баскскую кухню/морских ежей/Акунина, давайте я напишу про нее/них/него”. (Оставим в стороне людей, которые хотят писать колонки, с ними все ясно; мое любимое письмо из этой категории содержало вопрос “Возможна ли публикация моей фотографии рядом с текстом, и если да, то какого размера?”). Или: “Я еду в Патагонию/Судан/Швамбранию. Не нужен ли вам материал оттуда?” Или: “Мой дядя работает в морге. Давайте сделаем охренительный гонзо-репортаж про быт патологоанатомов”.

Это, увы, не питч. Это даже не идея. Автор просто заявляет свой круг интересов. 

Полноценный питч целиком посвящен ответам на кучу незаданных вопросов. Например, о чем именно статья, в каком жанре вы ее видите, кто ее главный герой, в чем заключается ее основной сюжет/конфликт, каков ее примерный формат, как вы планируете подойти к ее репортажному аспекту (с кем налажены контакты для интервью, какие вспомогательные материалы будут использованы), каков инфоповод (почему нашему читателю важно об этом знать и почему именно сейчас), и, наконец, почему именно для этой статьи вы лучший из всех возможных авторов. При этом не мешает дать легкий намек на ваш стиль письма, но не обязательно; лучше приложить ссылки на пару ваших других статей. И - важнее всего - все это должно уместиться в одну страницу.

То есть, страшно сказать, для удачного питча где-то треть статьи уже должна быть написана. Пусть даже только у вас в голове.

Вот, например, более-менее приемлемый питч.

Покер.
У нас никогда в стране столько не играли в покер, как после официального запрета 20 июля 2009. Я сам - из этого, последнего призыва.
Катраны везде. Турниры, кэш.
В проф. покер ушли шахматные гроссмейстеры и перекочевали “знатоки” (Друзь и Поташов - постоянные пассажиры корабля-казино, который каждую неделю навигации выходит из Петербурга в нейтральные воды).
В Москве живет Иван Демидов - в 2008 занявший второе место на “чемпионате мира”,т.е. Main Event WSOP. У нас про него в википедии куцая статья.
Говорят, милейший парень. Есть выходы.
По закону в России четыре зоны для покера. Там творится бардак. Никто туда не хочет ехать. Самая удобная между Сочи и Краснодаром, но со стороны Краснодара (это я уточню) нет нормальной дороги.
В Москве где только не шпилят. ХХХ рассказывал про точку прямо на Красном Октябре. + home games с приглашенными дилерами или без них.
Покер - шанс на вторую карьеру для застоявшегося интеллектуала. Возможность зарабатывать головой. Или это только иллюзия.
В общем, там есть о чем писать. Я очень в теме, даже слишком.

Несколько сетов редакторского бадминтона спустя получилась эта статья. Вообще, думаю, имеет смысл вывешивать здесь успешные питчи после публикации результата.

Ну и чтобы попусту не трепаться, не без стыда прилагаю пару собственных питчей, которыми терроризировал разные издания в свою бытность фрилансером. 

—————— 

THE RESTAURATEUR OF RUSSIA (The New Yorker, 2006, отказали) 

APOCALYPSE DAU (GQ, 2010, приняли)

Deep in Ukraine, a tyrannical film director is busy reenacting both Apocalypse Now and Synecdoche, NY in real life. For the last four years, Ilya Khrzhanovsky has been holed up in the city of Kharkov shooting a biopic of a famed Soviet physicist, ruling his cast and crew of thousands with an iron fist reminiscent of Stalin himself. He is still at it. He says he’ll be done by 2012, maybe. Some say he’s not planning to stop at all.

Entitled simply Dau after the physicist Lev Landau’s nickname, the film mostly takes place in the 1930s. In 2006, the director picked the run-down Kharkov to impersonate the Moscow of that period. Massive set construction ensued. Whole streets were built from scratch. Khrzhanovsky soon revealed himself to be a fan of the “total immersion” technique for both the cast and the crew. Upon arrival on set, everyone had to pass through a kind of checkpoint where they were forced to give up all accoutrements of modernity: cell phones, sneakers, laptops. They were instead given out period clothes - over a thousand pairs of shoes were cobbled by hand for the purpose - and a stipend of period money, which they could use to buy authentic Soviet food from on-set stores. The performance was happening on both sides of the camera. And it soon began to spiral out of control.

Dau was only Khrzhanovsky’s second feature (his first one, Four, had a brief U.S. arthouse run), but his behavior on the set belied his inexperience. As months and then years passed by, he became more dictatorial. He demanded whole elaborate sets to be destroyed and rebuilt on a whim, once halting the entire production for weeks until a second story could be added to every mock façade – so that, in one shot, the camera could tilt up. He fired actors and cameramen mid-shot. He burned through personal assistants, PAs, interpreters (whom he needed to communicate with the German director of photography). The German stuck around for the first three years of the shoot. He finally begged off the production in 2009.

But within the film’s Russian crew, something more fascinating was happening. Shell-shocked people returning back to Moscow from the Kharkov set report that the film’s massive crew is now more akin to a cult or a sect. (“I’m surprised there weren’t any extras’ heads on poles around the camp,” wrote film critic Stanislav Zelvensky). Krzhanovsky, a fascinating character, had obvious features of a born cult leader. From the age of 16 on, he was famous in Moscow’s artistic circles for his incredible skill at picking up women. Stories abound about him - a slight, bespectacled Jewish man — going up to strange women at Moscow’s intelligentsia haunts Jean Jacques or Cafe Mayak, ordering them to “come blow me in the restroom” (a phrase that sounds even worse in Russian), and getting exactly that. On the film’s set, he’s found these persuasion skills a new arena. The $10 million budget long depleted, Khrzhanovsky persuaded hundreds of people to keep working for him for free. Many have moved to Kharkov permanently, taking their families along. To them, the director became, as one of his many fired interpreters recalls, a kind of Stalin figure: feared, hated, adored, but at any rate absolutely central to their world. The film itself – a mere biopic of a physicist! - appears to have fallen by the wayside, as Khrzhanovsky became more and more interested in running his mini-Soviet Union in real life.

I propose my own little trip into this heart of darkness. I’ve made contact with Khrzhanovsky, and he has extended me an invitation to come see the shoot in late June-early July. I believe I could get great access to all sides of this crazy tale, including a possibility of original photos from the set. I also have lined up interviews with many people involved in the production, from much-abused PAs to the film’s original producer.